«Редкий болван», — оценил про себя Арт этот образец красноречия молодого врача.
— Не знаю, не знаю, — возразил ему журналист, хотя и не сделал попытки избежать неприятной темы. — Я, знаете ли, не испытываю такого, как вы, доверии к нашим, как вы их охарактеризовали, следственным органам. Вы согласны со мной? — обратился он к Баксу.
«И что он прицепился ко мне? — рассердился Арт. — Ну погоди, я тебе отвечу». И вслух произнес:
— Я целиком согласен с вами. Буквально это самое я собирался сказать. Я тоже считаю, что эта… шахматная загадка слишком сложна для умов сотрудников нашего уголовного розыска.
Теперь вздрогнул журналист, захлебнулся вином, а его смуглое лицо покрылось бледностью. Однако он тут же взял себя в руки и задал вопрос, который просто не мог не задать всякий человек, услышав высказывание Арта:
— Вы о чем? Не понимаю, что общего шахматы имеют с преступлением?
— Да ни о чем, так просто сказалось. Ведь я разговаривал с вами, пан редактор, а для всякого телезрителя ваша особа обязательно ассоциируется с шахматами.
— А, вот в чем дело! — улыбнулся журналист, показав в ослепительной улыбке такие великолепные зубы, каким мог бы позавидовать любой американский киноактер. — А вы сами играете? — осведомился он явно просто из вежливости, хотя его взгляд оставался настороженным.
— Немного, зато очень люблю шахматные задачи. Много часов я провел в раздумьях над вашими шахматными композициями в журнале «Шахматы». Должен сказать, очень интересные задачи, сделаны с большим искусством, и разгадать их трудно, ох как трудно.
— Благодарю вас, я занимаюсь этим уже многие годы, составление шахматных задач доставляет мне удовольствие и… дает кусок хлеба. А вы что же, так и не пробовали играть?
— Играю сам с собой, и всегда проигрываю, хе-хе-хе. Играть по-настоящему вряд ли научусь, ибо в состоянии предвидеть лишь три хода вперед, на большее я не способен.
— Как хорошо, что вы не играете! — заметила Вожена. — Значит, я могу рассчитывать на ваше общество, когда всех остальных опять охватит это безумие.
Детектив притворился удивленным. Хотя актером он был плохим, изобразить удивление ему не составило труда при его глуповатой внешности. Во всяком случае, журналист счел своим долгом объяснить новенькому, что имеет в виду пани Вожена.
— Видите ли, мы тут в прошлом году проводили шахматный турнир. Приз турнира учредил наш гостеприимный хозяин — серебряный кубок и бутылка коньяка «Наполеон», купленная, впрочем, нами самими в складчину. Остроумно, не правда ли? В этом году мы хотим опять провести такой же турнир, может быть, и вы примете в нем участие?
— Что вы, где мне играть с сильными игроками! К тому же я не участвовал в складчине, так что спасибо за предложение. Откровенно говоря, у меня другие планы, я приехал сюда не только отдохнуть, но и поработать — заняться изучением шведского языка. Видите ли, в следующем году мне светит длительная командировка в Стокгольм…
— Ого! Хорошее дело!
— Пустяки, я привык. А главное, пан редактор, вы слышали, что сказала панна Чедо? Если сказано было всерьез, я готов отказаться не только от шахмат, но и от шведского!
— Вот это, я понимаю, аргумент! Хотя и сомневаюсь, что вы в состоянии овладеть за месяц языком нашего северного соседа.
— Попробую. И думаю, что буду иметь возможность также понаблюдать за интересными партиями вашего турнира, когда я прискучу панне Чедо.
— В таком случае заявляю, что ни одной партии вы не увидите!
— Смотри, Вожена, — с шутливой угрозой обратился к девушке Милевский. — Если ты так ставишь вопрос, я, пожалуй, откажусь от участия в турнире.
— А это твое дело. Если ты рассчитывал, что я намерена провести отпуск в одиночестве, одна гулять по набережной, одна загорать на пляже…
— В таком случае пусть решает большинство. — Милевский посмотрел на иностранцев.
— Без вас турнир очень много потеряет, — заявил старший из братьев Свенсонов.
— К тому же вы являетесь его фаворитом, — поддержал брата младший. — Уже в прошлом году кубок должен был достаться вам.
— Разве вы не выиграли? — притворился удивленным Арт.
— К сожалению, я проиграл… пани Рожновской.
— Что?! — вскричал Бакс, стараясь, чтобы в его голосе как можно искреннее прозвучали и недоверие, и удивление, и возмущение. — Вы, один из лучших польских шахматистов, проиграли женщине?
В ответ Милевский выдал одну из своих профессиональных улыбок телезвезды, правда, на сей раз несколько вымученную:
— Что ж, я всегда был джентльменом. А если серьезно, пани Рожновская была очень сильной шахматисткой. В нашем турнире она не проиграла ни одной партии, а я могу вас заверить, что наши скандинавские друзья тоже сильные игроки. Да и остальные участники турнира не хуже — я имею в виду присутствующих здесь пана Боровского и нашего славного художника Ковалика.
Произнося фамилию последнего, журналист позволил себе допустить чуть заметную ироническую интонацию.
— А Рожновский разве не играл?
— Рожновский не принимал участия в турнире, потому что должен был часто отлучаться, ездил в Щецин по делам чуть ли не через день. Если бы он играл, наверняка без труда справился бы с любым из нас. Так что вы решили, будете играть?
— Нет, благодарю вас.
— Жаль, нас семь человек, как раз не хватает одного игрока для пары.
— Я буду играть! — выкрикнул Олаф.
— Веди себя прилично, Олаф, — одернула его мать, но Милевский поддержал мальчика:
— Пусть играет, он для своих лет очень неплохой шахматист. В прошлом году он принимал участие в игре вне конкурса и, надо сказать, сражался отчаянно…
— Я выиграл у пана доктора! — опять не выдержал мальчик, вторично вызывая гнев матери и краску стыда на физиономии доктора.
Вечер «по случаю открытия курортного сезона» продолжался. Ничто больше не нарушало его мирного течения. Немного танцевали, было выпито еще несколько бутылок вина.
И потекли обычные курортные дни. Погода стояла великолепная, солнце палило вовсю, и жильцы «Альбатроса», как положено отдыхающим, проводили все дни на пляже. Виделись лишь за обедом — разморенные, загорелые, а некоторые так и просто обгоревшие на солнце до того, что клочьями слезала кожа.
Лишь супруги Ковалики не ходили на пляж. Превратив одну из комнат в мастерскую, художник все дни трудился. Он писал или пейзажи, очень недурные, или натюрморты — довольно однообразные, с постоянно повторяющимся «цветочным мотивом». Иногда, по настоянию жены, он мучился над портретом, который, как правило, ему не удавался, и не только потому, что позировала жена, а просто не лежала у него к этому душа и каждый раз приходилось совершать насилие над собой. Свободные часы супруги предпочитали проводить не на свежем воздухе, а за столиками многочисленных кафе, полупустых, ибо большинство отдыхающих загорало и купалось.
На четвертый день пребывания в Свиноустье Аристотель Бакс шел быстрым шагом по главной улице города, держа под мышкой грамматику и словарь шведского языка. Войдя в здание почтамта, детектив заказал разговор со Щецином.
«Коммутатор воеводского управления милиции? Соедините меня, пожалуйста, с майором Шиманским… Павел? Привет! Что нового? Ничего, в порядке, погода прекрасная. Мне нужен Рожновский, да, у тебя, завтра, я утром буду в Щецине, здесь регулярно курсируют катера на подводных крыльях, тогда и поговорим, привет». Арт честно старался не перерасходовать казенные деньги и свел разговор к минимуму, сразу же положив трубку, хотя за три минуты разговора он заплатил бы столько же, сколько и за одну.
Прекрасное средство сообщения — катер на подводных крыльях! Путешествие доставило Арту огромное удовольствие. Как ракета, несся катер по гладкой морской поверхности, лишь изредка сбрасывая скорость, а потом опять приподнимал нос и мчался вперед. Ровно гудели мощные моторы. Трасса от Свиноустье до Щецина длиной в семьдесят километров по Щецинскому заливу была преодолена ровно за час. В морском порту Арта ждала машина из управления.
Я с радостью встретил друга.
— Ну как твоя шахматная партия? — спросил я его.
— Ход за противником, а я, как видишь — грамматика и слова.
— Так шахматная партия закончена?
— Она только начинается. Это умная игра, Павлик, поэтому я и не удивляюсь, что ты…
— Рожновский сейчас прибудет, — перебил я, посмотрев на часы. — Как ты просил, мы вызвали его на десять утра. Тебе потребуется протоколист?
Арт укоризненно посмотрел на меня:
— Вот что солнце делает с человеком… Этот тип придет сюда не для того, чтобы признаться в убийстве собственной жены. И магнитофон не включай, ленту понапрасну не порть. Разве что он и в самом деле решит признаться.
В дверь постучал сержант и доложил, что ко мне прибыл некий Рожновский. Я велел просить.
